11:51 

Yanka_Loca
Раскачивающая лодки
На оридж-реверсе выложили мой многострадальный рассказ, который после долгих раздумий я все-таки сделала дженовым и довольно сдержанным в плане кровь-кишки. Но во второй части ограничиваться никак не собираюсь. Обещаю себе слеш, мрак и тысячу всевозможных ужастей)))
И спасибо огромное артеру - Granndere за чудесный рисунок. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы сформировался основной костяк сюжета.
Кстати, текст довольно длинный, продолжение - в комментариях основной записи.
13.07.2015 в 03:52
Пишет orig-revers:

Заявка № 55. Исполнение 1
Название: «Бабочка села на часы»
Автор: Yanka_Loca
Артер: Granndere
Бета: Orava
Размер: миди (19 339 слов)
Категория: джен
Жанр: мистика, хоррор, сюр
Рейтинг: R
Саммари: Никто из них не знает, зачем они пришли в дом, по какой причине и надолго ли, память их чиста, как белый лист, и все, что у них есть – лишь имя на мелованной карточке. Но настоящее ли оно?









Свинья справа, свинья слева, свинья справа, справа, справа, бабочка села на часы.
Заклинание от кошмаров, Рю Мураками, «Дети из камеры хранения»


МОЛЛИ


Тик-так. Тик-так.
Этот монотонный звук стал частью его жизни, слился с биением сердца, вклинился в каждую мысль.
Тик-так. Тик-так, - как сигнал вечной тревоги, неумолкающий и не отпускающий.
Тик-так.
Постоянный контроль: даже сейчас, когда Питер шарил в чужом кармане, он беспрестанно поглядывал на часы, следил за их тяжелыми коваными стрелками, а они, покрытые пылью и паутиной, замерли на исходе спокойной семерки. Конечно, семерка – хорошее число и многое можно успеть, но время в доме – последнее, чему можно доверять. Оно живет по своим правилам, то укладывая вечность в секунды, то размазывая минуты на полноценные часы, и, не успеешь оглянуться, как спокойная семерка обернется страшными двенадцатью, а тогда… Тогда приглашение в Белую комнату не заставит себя ждать. Однако об этом Питер предпочитал не думать.
Он продолжал бесцеремонно рыться в не своих карманах, пока не извлек на свет маленькую карточку, из тех, что ставят для гостей среди бокалов и помпезных тарелок. Мелованная банкетная карта с именем в вензелях. Питер не знал, кто он, чем занимался и по какой причине оказался в доме, зато ненужные мелочи, вроде сервировки праздничного стола, знал. Это неимоверно злило, потому что такая выборочная память казалась явной издевкой.
- Молли Райт, - прочел он имя, написанное самыми черными чернилами, которые только можно представить. Ничего не значащее имя – вполне возможно, Хозяин взял его наугад, вывел своей крепкой рукой и с ухмылкой сунул в карман. Как подачку, как единственное, за что пришедший в дом будет цепляться все последующие тяжелые дни и не менее тяжелые ночи.
- Ну что, добро пожаловать, Молли.
Молли ничего не ответила – она непонимающе смотрела на Питера, чуть склонив голову на бок. Черные тугие локоны, большие глаза и бледная кожа – настоящая фарфоровая кукла. Сходство это подчеркивало и совершенно кукольное платье, все в бантах и оборках. Абсолютно белое. Впрочем, все они приходили в дом в белых кружевных одеждах, совершенно неуместных в пыли и грязи местных углов. Белой была и их память – чистый, нетронутый лист, где не было ни строчки о близких людях, ни черточки о прежних заслугах или, напротив, фатальных ошибках.
Не было сомнений, Хозяин любил белый цвет. На белом кровь заметней всего.
- О, да у нас пополнение! – услышал Питер за своей спиной. Розалин, напарница по дежурству. Одна из самых давних обитательниц дома – появилась задолго до Питера и знала много больше него, только знаниями своими делиться не спешила.
- Да, как видишь. А у тебя что? – спросил и тут же довольно кивнул, заметив в руках у Розалин большую пачку галет. Иногда Хозяин баловал своих гостей, подкидывая что-нибудь съестное на полки полуразвалившегося буфета, но чаще – морил голодом. Голодные мыши не так шустры.
Розалин посмотрела на Молли, на ее совсем детское личико – девочке было лет десять, не больше, и усмехнулась. Подошла поближе к Питеру, хлопнула по плечу и тихо шепнула на ухо:
- Благодетель хренов. Прошел бы мимо.
Питер пожал плечами. Он устал объяснять Розалин и ей подобным, почему так важно держаться вместе, помогать слабым, делиться едой, защищать дом – а подвал он считал их общим домом. Поодиночке они ничего не значили, не могли противостоять Рикки-стрелку и его стае, «кошкам» Хозяина и его страшным прихотям. Даже последствия визита в Белую комнату было куда легче пережить, чувствуя поддержку своих, впитывая их опыт и умения.
Однако Розалин не признавала слабых, а Молли, несомненно, сильной не была. К тому же дети хуже всего переносили общение с Хозяином, надолго выпадали из жизни, переставали есть, разговаривать и двигаться. Становились обузой. И тогда Питер начинал свои объяснения заново, с утроенным рвением - про общество, про то, как люди живут за пределами дома. Повторял раз за разом про взаимовыручку, про помощь слабым и даже про любовь к ближнему. Только объяснял уже самому себе, потому как и его вера в общее дело резко угасала, едва стрелки сходились на страшных двенадцати.
Но сейчас царила спокойная семерка, а часы не спешили, и добродетели Питера были в силе. Он пытался объяснить Молли элементарные правила выживания в доме, распорядок дня, ежедневные обязанности каждого из обитателей подвала, но девочка не выказывала ни толики заинтересованности, кажется, даже не слушала Питера. А потом и вовсе расплакалась, и ее рыдания сумели разжалобить даже такое черствое сердце, каким обладала Розалин.
Она погладила Молли по голове, а затем покачала перед ее носом маленькой плетеной корзиной для пикника – квадратной с квадратной же плетеной крышкой.
- Эй, смотри, что у меня есть!
Молли на мгновение затихла.
- Смотри, это не простая корзинка. Знаешь, в ней звезды, - и Розалин тихонько встряхнула корзину, что-то перекатилось из угла в угол с глухим стуком. – Будешь хорошей девочкой, уроню одну для тебя. Пока звезда будет падать, ты сможешь загадать желание, и оно, представь себе, обязательно исполнится!
Молли такая идея понравилась. Она забыла про слезы и уже заглядывалась на корзинку, попутно обещая, что будет самой послушной и самой хорошей.
Питер лишь покачал головой – он отлично знал, что в корзине у Розалин осталась только одна звезда и именно она перекатывается в такт каждому шагу хозяйки. Гремит, гремит, гремит – и все без пользы, потому что Розалин никогда ее не уронит. Даже для себя, потому как не знает, чего же хочет больше всего. Выбраться из дома – но куда? Падающая звезда не понимает «куда-то, где лучше». Да и вдруг это «лучше» окажется совсем на чуть-чуть, а страшный час в том неизвестном месте будет еще страшнее, чем в доме?
Нет, Розалин никогда не уронит звезду, не сумеет сделать так, как сделала прежняя хозяйка корзины – Шерил. А Шерил знала, чего хотела, знала, как сказать про таинственное место за пределами дома. Место, где лучше.
- Да, кстати, сегодня можно спать спокойно, - сказала вдруг Розалин.
- Это еще почему? – удивился Питер.
- Ну… Белая комната сегодня, считай, зарезервирована. Для Алана.
- Что-о-о?

АЛАН


Каждый пришедший в дом обнаруживал себя на ступенях старой лестницы, ведущей в никуда – в глухую стену, во всю ширь которой располагались столь ненавистные всем часы. И вот под этой самой лестницей приютилась маленькая комната, невесть каким чудом вмещавшая десяток шкафов с нотными тетрадями и самый настоящий рояль – покрытую черным лаком глыбу.
В этой-то таинственной комнате, в неровном свете восковых свечей жил Алан – самый светлый, чуткий и добрый человек во всем доме. Тот, кого Питер с радостью и гордостью называл другом.
Почти все дни и ночи Алан проводил за роялем, играя одну мелодию за другой. Его пальцы взлетали над клавишами, порхали в изящном и безумно быстром танце, однако, сколько бы ни прислушивался Питер, он ни разу ни уловил ни звука. Дом бесследно поглощал все бемоли и диезы, мажоры и миноры: музыка Алана была немой, но рассохшееся дерево стен слышало ее, как слышали Белая комната и ее узники, как слышал сам Хозяин и его «кошки». Алан играл колыбельные, и от этих колыбельных засыпали не люди – страхи и боль.
Питер не знал, да и не хотел даже думать о том, какой бы была его жизнь, не встреть он Алана в свой первый день в доме. Тогда кто-то сбил Алана с ног, отобрал у него с трудом раздобытую еду и разбросал нотные листы. Невысокий, хромой Алан трясущимися руками собирал свои вещи и тихо сокрушался, что еще день-другой без еды, и он не сможет играть, свалится в голодный обморок. При таком раскладе следующие двенадцать будут особенно страшны, ведь убаюкать боль не так-то просто.
Его тихие жалобы на жизнь прервались, едва он заметил Питера. Забыв про ноты и ушибленную руку, Алан первым делом нашел карточку с именем, затем посвятил Питера в тонкости местного быта и научил убегать от «кошек». Предложил помощь и кров – если все убежища окажутся заняты. Посоветовал держаться подальше от того, кто называет себя Рикки-стрелком.
Питер слушал молча, и порой казалось, что он не понимает ни слова из того, что говорит ему Алан. А потом он все так же молча развернулся и ушел, даже не махнув рукой на прощание. Но дружелюбный советчик совсем не удивился.
Много позже Питер узнал, что Алан охотно делится знаниями, старается не пропускать никого из новичков и помогает всем, чем только может. Даже едой – если получалось ее добыть. Вот только никто и никогда не возвращался к нему с благодарностями. Больше того – с обещаниями защитить, если потребуется. А Питер… Питер вернулся менее, чем через час, заглянул в комнатку и смущенно положил на рояль (не найдя никакого другого места) пакет с сухарями. Еще и извинился, что больше ничего не было.
С тех пор прошло немало времени, и Питер сполна хлебнул и черных минут, и еще более черных часов, но каждый недобрый миг он считал жалкой ценой за драгоценную дружбу с Аланом. Дружбу, которую ему дал дом. А еще Питер был уверен, что там, за пределами дома, он мог только мечтать о таком друге, как Алан.
И вот сегодня этот бесценный друг оказался в беде: дверь в маленькую комнатку была заколочена досками. Крест-накрест. Бумажка с криво нарисованным силуэтом волка, белеющая на двери, не давала усомниться – это большой привет от Рикки-стрелка, давнего «друга» Алана. Да и малыш Джо рассказывал всем наперебой, что видел возле часов ребят из стаи.
Алан растерянно смотрел на доски, дергал их своими слабыми руками, пытаясь отодрать от стены, но все его усилия были тщетны – Рикки и его шавки постарались на славу. Когда пришел Питер, Алан уже успел расцарапать пальцы в кровь и обзавестись десятком заноз.
- Недобрый вечер, - буркнул Питер, поглядывая на то, как Алан поспешно заводит руки за спину. – Без инструмента не справимся. Пилу бы или топор… Кажется, я видел на втором этаже что-то похожее. У Тори-одиночки была ножовка. Вроде бы.
Он посмотрел на часы: панические одиннадцать. Времени – в обрез, едва пробьет двенадцать, они окажутся в ловушке: Алан не может бегать, Хозяин как-то перебил ему ногу. В подарок, как маленькое признание в любви. А он… Питер, конечно, был крепким и довольно сильным, но только в тот день, когда попал в дом. Постоянный голод лишил сил и разум, и здоровое тело, так что игра в догонялки быстро свалит его с ног.
Оставался только один вариант, но Питер заранее знал, что Алан ни при каких условиях его не примет. Однако не озвучить его он не мог:
- Алан, пора уходить. Эту ночь ты проведешь в подвале, с нами.
Алан улыбнулся.
- Спасибо, конечно. Но – нет.
- Алан! Ты с ума сошел? Мы ни за что не откроем дверь до двенадцати, понимаешь? – взмолился Питер.
- Нет. И еще раз нет. Я должен играть колыбельные. Или так – или…
Питер посмотрел на Алана, на его светлые, чуть курчавые волосы, доходившие почти до плеч, на его нежную, совершенно ангельскую улыбку, на худое тело, которое все состояло из каких-то острых углов – коленок, локтей, выпирающих ребер. Где же, где в Алане пряталась вот эта непоколебимая сила духа? Где селилось упрямство, неподвластное Питеру?
- Алан! Всего одна ночь. Одна ночь без колыбельных.
- Нет. Я не пойду. А вот ты, - он обернулся, взглянув на стрелки, которые продолжали висеть на одиннадцати, как будто готовились к особо опасному прыжку. – Ты уходи.
- Алан, ну же! – Питер схватил друга за руку, потянул за собой, но неожиданно для себя не смог сдвинуть его с места. Кто из них был силен? Или, напротив, совершенно обессилен?
- Уходи. Сегодня я приглашен. Я, не ты.
Едва Алан произнес эти слова, стрелки на часах со свистом описали круг и в одно мгновение сошлись на страшных двенадцати.
Послышался треск ломающегося дерева, хлопки закрывающихся дверей. Посыпались штукатурка и пыль, мраморная лестница вздыбилась, ощерив ступени. Из разломов в стенах вырвались первые клубы молочно-белого дыма.
Дом ожил.

КАПИТАН СЛАЙ


Черное – в белое, белое – в черное, но красное должно остаться красным. Кровь – кровью, страх – страхом, а боль – болью. Таков главный закон дома, главный и неизменный.
Все, до чего добирался белый дым, покрывалось изморозью, кристально-белой, безупречно-чистой, а еще – обжигающе-холодной. Полы сковывал лед, делая все попытки убежать крайне затруднительными, и чем дальше стрелки уходили от двенадцати, тем сильнее истончался этот лед, трескаясь и выпуская наружу колючие лианы аспидно-черного цвета с тысячей острых игл. Они разрастались с чудовищной скоростью, так, что в считанные минуты все пути отступления оказывались отрезанными. Впрочем, бежать было все равно бесполезно – с первым же ударом часов двери в доме бесследно исчезали, а стены становились вязкими, как клейстер.
Вслед за лианами из разломов вырастали причудливые башенки, мосты и на редкость уродливые скульптуры - белые, словно сахарные. Пространство дома безгранично расширялось, и все эти причудливые строения и фигурки, беспорядочно перемежаясь гигантскими колючими ветками, образовывали лабиринт.
А потом… потом появлялись они – «кошки». Люди в белых комбинезонах с нашивками на спине, где черным, размашисто, без всяких вензелей, были выведены их имена: Тайгер, Смоки, Феликс, Капитан Слай и Бастер. Иногда они приходили втроем, реже вдвоем, но никогда поодиночке. Лица были закрыты масками – красными кошачьими мордами, отсюда и прижилось название «кошки».
Кто они и как появились в доме, никто не знал. Их боялись и не хотели вспоминать, лишь изредка поднимая эту тему, как что-то запретное, но оттого притягательное.
Поговаривали, что Хозяин делает «кошками» своих любимцев, и в скором времени Рикки-стрелок присоединится к их тесной компании. Шептались, что был в доме один парень – Хоуп – взрослый, сильный и ловкий, но также беспринципный, хитрый, подлый, так вот он – и есть Капитан Слай. Никаких сомнений. Те же походка и фигура, даже привычка скрещивать руки на груди – его.
Ни Алан, бывший одним из первых гостей дома, ни Питер, едва свыкшийся с местными обычаями, не знали, чему верить. Зато знали четко: «кошки» - проводники в Белую комнату, они ловят зазевавшихся мышей и приносят на потеху Хозяину.
- Алан, сюда, - Питер потянул друга за рукав, направляя в одно из ответвлений жуткого лабиринта. – Налево пошел Тайгер. Я видел.
- Х-хорошо.
- Прорвемся, - шепнул Питер, стараясь не выдавать «кошкам» их укрытия. – А что произойдет, если мы всю ночь будем бегать по лабиринту? Как думаешь?
Алан пожал плечами и улыбнулся, но улыбка вышла слишком натянутой, непривычно-искусственной. Питер вдруг понял – Алан безумно боится, вся его бравада про приглашения осталась там, в панических одиннадцати, а сейчас он совсем не герой, не мальчишка, громко и гордо говорящий о самопожертвовании. Он – испуганный зверек, по следу которого неустанно идут опасные хищники. И это – это только начало, предисловие кошмарной сказки.
Питер и Алан потеряли счет времени, поворотам и сахарным башенкам, когда попали в тупик. Алан первым заметил ловушку и повернул назад, но было поздно. Он уперся лбом в белый комбинезон Капитана Слая.
Убежать возможности не было: слишком узкий проход, да и за Капитаном Слаем очень отчетливо виднелись фигуры Смоки и Феликса.
«Какой приятный исход», - подумалось Питеру. Все закончилось. Закончилось! Еще секунда – и он будет спасен, ведь в руках у «кошек» окажется Алан, а Хозяин принимает за ночь только одного гостя. Но в то же мгновение Питер увидел взгляд Алана, взгляд, полный отчаяния и обращенный к нему одному в поисках спасения. Питер вспомнил, как клялся защищать друга при малейшей же необходимости. Так неужели его клятвы ничего не стоят? Неужели он струсит?
- Эй, ублюдочный, я здесь! – что было сил крикнул Питер, принявшись размахивать руками. – Давай же, Кэп, поймай мою задницу.
Капитан Слай никак не отреагировал на его тираду, он даже не повернул головы в его сторону, зато Алан с ужасом поглядывал то на Питера, то на «кошку». Сейчас ему больше всего хотелось избежать встречи с Хозяином, но избежать ее вот так – за счет лучшего друга – было неприемлемо. Не в его правилах. Он поддался слабости, попросил о помощи, но принять ее оказалось слишком тяжело. Алан уже протянул руку, чтобы ухватиться за комбинезон Капитана Слая, но не успел – его опередил Питер: прыгнул с разбегу на «кошку» и сорвал красную маску. Ему нестерпимо хотелось посмотреть в глаза того самого беспринципного Хоупа, о котором когда-то рассказала Розалин. Любимца Хозяина, редчайшую тварь во всем доме. Однако Питера ждал большой сюрприз – под маской оказалось нечто абсолютно мерзкое, даже отдаленно не напоминающее человеческое лицо. Что-то длинное, глянцевое, с двумя десятками продолговатых щелей вместо привычных носа и рта. Глаза и уши у этого существа тоже отсутствовали. Оно никак не отреагировало на срыв маски, зато покрепче обхватило Питера и, наклонившись к нему, принялось втягивать воздух рядами красноватых щелей.
«Нюхает, оно меня нюхает», - догадался Питер.
Ему стало совершенно ясно, что вся их игра в прятки, старания вести себя как можно тише, попытки замереть в каком-нибудь укромном уголке, не шевелиться и практически не дышать, все это было напрасно. «Кошки» искали своих жертв по запаху и только по нему.
А еще Питер понял, что Рикки-стрелок вряд ли станет «кошкой», потому что «этим» стать невозможно. «Кошки» - часть дома, часть неотделимая и полноправная, живущая исключительно в страшные часы.

ХАЙДЕН

Белая комната действительно была белой – ни единого темного пятнышка. Холодный безупречно-белый куб с вписанным в эту чистоту изящным белым же стулом. Почему-то один вид его – пустого, никем не занятого, бросал Питера в дрожь. «Кошки» выстроились вдоль стен, их было непривычно много – двадцать или даже тридцать, комбинезоны их сливались с белизной комнаты, и кроваво-красные маски, казалось, парили в воздухе сами по себе.
«Кошки» не двигались.
Ждут, подумал Питер. Ждут, несомненно, Хозяина.
Как он выглядит, стар или молод, человек или такое же мерзкое порождение ночи, как его слуги, Питер не знал, хотя сегодняшний визит в Белую комнату был для него третьим по счету. Но прошлые два закончились пустотой, а пустота – сомнительное благо. Только вот выбрать что-то другое слишком сложно: все, о чем мечтает посетитель Белой комнаты – забыть о том, что с ним произошло. Не чувствовать боли, не кричать от нее, срывая голос, не глотать слезы, не умолять на все лады прекратить, оставить в покое. И Хозяин благосклонно предлагает – на выбор – силу, знание или пустоту, но на исходе безымянных часов даже самый смелый из всех смельчаков мечтает только о последней.
Однако Хозяин никогда не упоминает, что пустота – избавление неполное. Боль уйдет, уйдут и воспоминания, но страх останется. Он засядет глубоко внутри – в сердце ли, в мозгу или на изнанке души, непонятно где, но еще долго-долго вернувшийся из Белой комнаты будет шарахаться от звуков и натыкаться на стены, не видя и не ощущая вокруг ничего, кроме молочно-белого тумана и смутных силуэтов в красных кошачьих масках. Призраков из забытой ночи.
Питер поежился, вспоминая, каким совсем недавно вернулся в подвал малыш Джо, как кричал на одной ноте и смотрел на всех невидящим взглядом, как бился головой о стену и просил наконец-то рассказать, что же такое произошло с ним, отчего ему так тяжело и страшно. И почему он ощущает этот страх, но никак не может вспомнить его причины.
- Доброй ночи, - вдруг донеслось сзади.
Питер обернулся на звук голоса, но увидел лишь падающую красную маску. Она бесшумно ударилась о пол и разлетелась на мелкие осколки, которые тут же бесследно исчезли. Исчезли и «кошки», как будто и не было их никогда.
- Питер, Питер. Мой мальчик, ты меня удивил.
Голос снова звучал сзади, и Питер поспешил повернуться. Стул, еще совсем недавно так призывно пустующий, теперь оказался занят. На нем сидел дряхлый старик, его спутанные седые волосы были так длинны, что доставали до пола, а отглаженный белоснежный костюм и такая же кристально-белая накрахмаленная рубашка вступали в величайший диссонанс с изрядно помятым лицом, испещренным шрамами и пятнами. Когда же старик встал и подошел ближе к Питеру, сделав это с небывалой для такого возраста легкостью, выяснилось, что кожа его покрыта огромными язвами, багровыми и зловонными. Казалось, что старик гниет заживо – по шее стекали капли густой и черной жидкости, расползаясь уродливыми пятнами по белизне воротничка.
Так вот он какой, Хозяин. Под стать дому и своим «кошкам».
- Кое-кто шепнул мне, что ты… Ты у нас доброволец. Сам вызвался, так? – спросил старик и провел рукой по щеке Питера. Тот закрыл глаза от омерзения, хотя на руках у Хозяина белели безупречной чистотой тончайшие хлопковые перчатки.
- Питер, милый Питер. Питер Пэн, - сказал Хозяин и внезапно хрипло расхохотался. Будто было в его словах что-то до предела смешное, только Питер этого не понял. – Так значит, ты друга защитил. Перехватил мое приглашение, так?
Питер кивнул. Смотреть в глаза Хозяина не было сил. Может, потому, что он стоял слишком близко, так, что в их глянцевой черноте Питер мог увидеть отражение своего испуганного лица. Чересчур испуганного для первого из безымянных часов.
- Какая у тебя нежная кожа. Молодая, белая, чистая, - прошептал Хозяин и вдруг принялся срывать с Питера рубашку. – Она будет отличным холстом. Просто прекрасным, лучше и не придумаешь.
Изношенная ткань, когда-то давно бывшая тончайшим белым батистом с искусной вышивкой шелком, а ныне являвшая собой серую, покрытую пятнами тряпку, рвалась легко и с треском. Питер не понимал, зачем его лишают рубашки, но ощущал, что Хозяин наконец-то начал свою игру. К тому же, как ни хотел Питер остановить свое раздевание, он не мог пошевелить и пальцем. Ноги его словно приросли к полу, а руки безвольно висели вдоль тела.
- Что, двинуться не можешь? – Хозяин снова рассмеялся, находя положение Питера крайне забавным. – Да, страх парализует. Очень удобно: никто не мечется из стороны в сторону, не колотит кулаками по стенам, не ищет выхода. Его, кстати, нет. Так что, удобно это?
- Наверное, - согласился Питер, пытаясь заговорить свой страх.
- Замечательно, - сказал Хозяин и провел рукой по голой спине Питера. – А теперь… теперь я заставлю тебя пожалеть о своем геройстве. О глупости, которую ты совершил. Слышишь меня, Питер?
- Я не пожалею.
- О, все вы так говорите. Поначалу. Потом – поете совсем иначе.
- Я не пожалею.
Хозяин ухмыльнулся. Он извлек из кармана скальпель и сунул Питеру под нос, чтобы он ощутил всю прелесть и остроту его «кисти». А затем принялся за «рисование».
Пробные, робкие штрихи заставили Питера зашипеть от боли и стиснуть зубы, но последующие – размашистые и особенно глубокие – сорвали с его губ первые «не надо, хватит, нет». Хозяину такая сдержанность гостя была совсем не по душе, и он продолжил свои художества с еще большим усердием. Теперь уже порезы складывались в причудливый узор из веток и листьев, цветов и бутонов. Набухающие капли крови собирались на коже и струились вниз, затекали за пояс заштопанных брюк. Порой взмахи скальпеля были столь резки, что кровь брызгами срывалась с его лезвия и отпечатывалась на стенах Белой комнаты. В такие моменты Хозяин был особенно доволен собой.
- Питер, ну что, теперь-то ты жалеешь? Жалеешь? – раз за разом спрашивал он, и, не слыша утвердительного ответа, продолжал добавлять своему рисунку все больше деталей.
Питер, конечно, жалел, давно жалел – с того самого момента, как оказался в Белой комнате и увидел сияющий в пронзительном электрическом свете скальпель, но признать это, сказать вслух – не мог. Он ухватился за это «нет», как за соломинку, которая помогала не утонуть в бесконечной боли, держала на плаву, заставляла верить, что можно пережить все, даже этот кошмар.
- Питер, ты даже не представляешь, на твоей спине цветут прекрасные розы. Они цветут для меня. И для тебя. И, может быть, их увидит Алан. Увидит и покажет тебе свои. Да, покажет свои цветы!
- Ц… цветы?
- Да, прекрасные цветы – маки и полевые ромашки. Но они не чета твоим розам. Такие простые цветочки, простые, как он сам.
Питер прикрыл глаза, он решил, что мозг отключился, и весь этот разговор – бессмысленный набор фраз, призванный увести его от реальности.
- Питер! Питер, вернись ко мне, не теряй сознание. Еще рано. Ты не дал верный ответ. Еще не дал.
Но Питер уже не мог говорить, он едва понимал, где находится. Голос, доносившийся до него, звучал неразборчиво, словно бормотание старенького радио за стеной, толстой кирпичной стеной. Как долго его спина прослужила холстом, Питер не знал, время слилось в один сплошной комок боли.
Внезапно голос стал намного громче и отчетливее:
- Питер! Так жалеешь или нет?
Из последних сил, едва шевеля губами, Питер произнес:
- Нет.
- Хорошо. Ты снова меня удивил, - сказал Хозяин, и Питер услышал, как что-то со звоном упало на пол. Скальпель. – Так что ты выберешь? Силу, знание или пустоту? Что именно, Питер?
Питер приоткрыл глаза, не веря в то, что его больше не будут мучить, что все закончилось, а он еще может думать о выборе.
Но что именно выбрать? Силу – заманчиво, ведь в таком случае Рикки-стрелок перестанет быть таким опасным врагом, а ребята из подвала получат надежду не попасть в его стадо «баранов». Или все же выбрать пустоту, как прежде? Избавиться от саднящей боли, вернуться в комнатку Алана и смотреть, как он играет немые колыбельные, смотреть и радоваться, что может находиться рядом с ним.
Вдруг Питер вспомнил странные слова Хозяина. Если у Алана на спине есть цветы, то это шрамы, оставшиеся после посещения Белой комнаты, а это могло значить только одно: когда-то Алан выбрал не пустоту. Но и не силу. Он выбрал…
- Знание, я выбираю знание! – внезапно окрепшим голосом закричал Питер.
Хозяин усмехнулся.
- Знание так знание. Твой выбор – мое исполнение. Кстати, я не представился. Я – Хайден. Сегодня – Хайден.
- Имя человеческое.
- Да. А разве это странно? Зло всегда носит человеческие имена. Питер тоже неплохое имя для зла, запомни это. И лицо тоже запомни, потому что и оно, и имя взяты взаймы.
Питер непонимающе посмотрел на Хозяина, но тот отвернулся и через секунду бросил к его ногам фарфоровую маску – то самое уродливое старческое лицо, все язвы оказались нарисованными.
Совсем не похожими на настоящие, как только можно было спутать?
- За одной маской может оказаться другая. А за ней – еще одна. У зла – тысячи масок.
Хозяин повернулся к Питеру, и тот открыл от изумления рот: он никогда не видел столь совершенной красоты, но, сколько не пытался, никак не мог объяснить себе, что именно было красиво. Он ощущал себя так, словно вглядывается в звездное небо или пламя костра, а может, и в то, и в другое одновременно.
- Красота – тоже маска. Не покупайся на нее. Доброта, равнодушие, ненависть – о, у масок много имен, Питер. Будь осторожнее. Да, и еще: в этом доме полно масок.
- Я выбрал знание, я думал, что… - перебил Хозяина Питер. Странная философия смущала его, как смущала и слишком мягкая улыбка «Хайдена».
- Да, конечно. Что-то я заболтался. Собеседников здесь маловато, ты уж извини, - Хозяин рассмеялся и протянул Питеру пухлый конверт. – Вот оно, твое знание. Наслаждайся.

ОЛИВЕР ГРЕЙВЕР


В конверте оказались газетные вырезки, в каждой из них говорилось об одном и том же городе – Южном Голдери, славном и тихом местечке, где за каждой закрытой дверью надежно хранился свой семейный секрет. Городок этот был ничем не примечателен, да и золота, в честь добычи которого его назвали, здесь не видели лет сто, не меньше. Но однажды на Голдери обратил внимание весь мир: местные детишки стали засыпать один за другим. Засыпать и не просыпаться. Сон их был глубок и тревожен, а все попытки разбудить уснувших заканчивались полным провалом.
Пока медики бились над проблемой неестественно крепкого сна, экологи и полиция искали его причины. Результатов не было ни у тех, ни у других. Школьники, студенты, молодые учителя – сон забирал самый цвет Голдери, не щадил ни богатых наследников, ни талантливых спортсменов, ни юных воришек. Разное социальное положение и разные способности, но общее – молодость. Журналисты не могли пропустить такой сенсации, и в Голдери потоком хлынули телевизионщики всех мастей.
Голдери больше не был тихим, изображения ровных аллеек и аккуратных домиков транслировали по всем каналам, каждое утро начиналось с вопроса – проснутся или нет, как уснули и зачем, а каждая неделя завершалась новой версией. Досталось и витаминному заводу Голдери, и красильной фабрике, и даже совершенно безобидной кондитерской. Инопланетное вторжение, испытание нового химического оружия, образование новой секты и прочая дребедень – насколько хватало фантазии. Вот только детям это ничуть не помогало.
А затем в один совершенно непрекрасный день страшный сон шагнул за пределы Голдери: уснул сынишка одного из журналистов, совсем недавно вернувшегося из командировки. Потом стало известно, что и в другом городе появились свои спящие дети, и тоже цепочка вела к работнику одной из особо заинтересованных в Голдери газет. Выводы были сделаны молниеносно: опасная инфекция. В тот же день Голдери стал закрытой зоной, которую покинули и журналисты, и следователи, и волонтеры, старавшиеся хоть как-то поддержать несчастных родителей. Подошли к концу и деньги, выделенные на исследования и поддержание жизни спящих детей. Не прошло и недели, как улицы города заполнили похоронные процессии.
Питер читал эту историю и никак не мог понять, зачем Хозяин вручил ему вырезки, почему назвал их «знанием». Но в самой последнем клочке пожелтевшей газеты, оборванном где-то посередине статьи, Питер увидел заголовок «Поможем проснуться» и список имен: Лия Петерсон, Джим Фоули, Ивлин Коупленд, Мартин Стоун, Тори Саймосс и Оливер Грейвер. Грейвер – Питер не мог пропустить эту фамилию, потому что когда-то давно уже видел ее. На своей мелованной карточке. Это он был Грейвер. Но почему Оливер, не Питер? Неужели Хозяин действительно дает имена по прихоти, или же этот Оливер – просто однофамилец? А могло ли быть так, что Оливер – его родственник. Например, брат?
Питер прикрыл глаза, повторяя имена. Лия Петерсон, Джим Фоули, Ивлин Коупленд…
- Черт, черт! – выругался Питер.
Он понял, в чем суть «знания». Все перечисленные в газетной статье знакомы Питеру. Они здесь, они живут в доме. Ивлин Коупленд – правая рука Рикки-стрелка и друг Шерил, той самой Шерил, что знала, куда уходить. Тори Саймосс – это Тори-одиночка, живущая сама по себе на втором этаже, а Джим Фоули когда-то был напарником Питера по дежурствам, но однажды он пропал. Не вернулся из Белой комнаты.
Получалось, что и сам Питер был одним из спящих детей, а все это – Хозяин, «кошки» и страшные двенадцать - всего лишь кошмар, который им всем снится. Только вот почему боль в этом сне такая реальная?
- Это только сон! Сон! – крикнул он, обращаясь к Хозяину, но с удивлением обнаружил, что больше не в Белой комнате. Он стоял на мраморных ступенях, в руках у него была кипа чистых листков, а к изрезанной спине неприятно прилипала новая рубашка.
- Питер! – услышал он голос Алана. – Питер, я здесь, спускайся.
- Да, сейчас, - Питер повертел головой, пытаясь понять, где же именно стоит Алан, но почему-то никак не мог его разглядеть. Глаза начали слезиться, будто в них попал песок.
- Питер! – снова позвал Алан, и Питер шагнул в направлении голоса.
Шагнул и упал, проваливаясь в бесчувственную, теплую и такую приятную темноту.

- Питер, Питер!
Голос женский, резкий и недовольный. Так зовут, когда не слишком хотят видеть.
- Питер! – громко, а затем тише: - Черт бы тебя побрал, где тебя носит… Питер!
Женщина выходит на крыльцо двухэтажного домика, аккуратного и свежевыкрашенного. Она раздражена – на Питера, которого никак не может дозваться, на себя, за то, что вообще его зовет и на мужа, который отказывается ужинать, если семья не в полном составе. Все это она выговаривает вполголоса, опираясь на резные перила и щурясь от слишком ярких солнечных лучей.
Она смотрит на дорогу, на розовые кусты у крыльца. Кто бы знал, как ей хотелось выкорчевать их все. Все до единого, ведь они – ничто иное, как напоминание о ее несбывшихся мечтах, о прошедшей молодости и вечной погоне за лучшими временами. А они так и не наступили, ведь иначе бы она не стояла на крыльце и не звала Питера.
- Питер! Питер!
А Питер все это время стоит за ее спиной, кричит, что он рядом, что он здесь. Но она его совсем не слышит. Их словно разделяет невидимая стена. Невидимая и непроницаемая – потому как протянуть руку и коснуться женщины Питер тоже не может. Он только стоит и смотрит, как она проклинает его на все лады.
- Гордон, я не знаю, где он, - наконец говорит женщина и заходит в дом, Питер следует за ней.
В столовой накрыт стол – белые тарелки с темно-красным ободком, Питеру они отлично знакомы. Вилки и ножи, льняные салфетки с монограммой и супница с едва заметной щербинкой на крышке – он видел их сотни, нет, тысячи раз. Он даже знает, что две тарелки из этого сервиза разбил именно он.
- Оливер, поищи брата, - говорит мужчина.
- Хорошо, пап.
Питер смотрит на них – на Гордона и Оливера, отца и сына. Отца и брата? Только они совсем не похожи – волосы Питера черны, как сажа, да и глаза у него серые, почти бесцветные. Оливер же светловолос и чертами лица похож на мать, а карие глаза достались ему от отца.
- Хоть один сын нормальный, - говорит женщина.
- Ава! – Гордон вроде бы возражает ей, но по лицу видно – ему все равно. Ему плевать на Питера, на отношение матери к нему. Ему вообще на все плевать, кроме собственных принципов.
Питеру тоже плевать на Гордона, он отправляется следом за Оливером, вверх по лестнице – в темную комнату, спальню. Свою? На прикроватной тумбочке он замечает фотографию в рамке – два мальчика, он и Оливер, стоят, обнявшись, и радостно смотрят в объектив. Вернее, не так. Это Оливер светится от радости, а Питер улыбается какой-то неправильной улыбкой. Слишком широкой, слишком искусственной.
Внезапно раздается стук – это Оливер задевает рукой стопку книг, они падают со стола на пол. Он осторожно собирает их, а затем достает из кармана маленькую яркую бумажку и вкладывает в одну из книг – как закладку, так, что не заметить невозможно.
Питер подходит ближе и заглядывает через плечо Оливера. Ему до невозможности интересно, что же вложено в книгу.
Билет на театральное представление, название пьесы напечатано большими буквами – «Лжец».
Питеру становится жарко. Он в одно мгновение понимает, что это. Воспоминания наслаиваются друг на друга – вот он слышит про гастроли столичного театра, вот видит афишу – на черном фоне большие белые буквы. «Лжец». И название перечеркнуто тонкой красной линией. Пьеса, о которой так много говорили по ТВ, писали в журналах, спорили в Интернете. История, где все не так, где добро и зло перепутаны настолько искусно, что в конце концов зритель перестает отличать одно от другого.
Питер мечтал попасть на этот спектакль, об этом знали и в школе, и дома. Он постоянно говорил о предстоящих гастролях, но Ава делала вид, что не слышит его. Гордон намекал, что подобные желания им не по карману. Однако за день до представления Питер обнаружил билет в одной из своих книг. Он был безмерно счастлив – и потому что посмотрит скандальную пьесу, и потому что получил еще одно подтверждение, что Ава все-таки любит его. Пусть она скрывает свои нежные чувства к старшему сыну, но все-таки они есть!
- Любит, как же. Любит! – расхохотался Питер. Вдруг смех перешел в слезы, и от этих слез комната в глазах Питера стала терять очертания, размазываться, светлеть, пока не превратилась в сплошное белое пятно. Когда же безудержный плач прекратился и вернулось зрение, Питер обнаружил себя уже в другой комнате, вмещавшей каким-то чудом десяток шкафов и большущий рояль.
Он лежал на узкой кушетке, укрытый прохудившимся одеялом, и смотрел, как Алан играет свои колыбельные. Внезапно он заметил, как что-то серебристое скользнуло на пол и утонуло в пушистом ворсе единственного на весь дом ковра. Потом еще и еще – маленькие серебряные капли стекали к ногам Алана и пропадали там бесследно. С каждой такой каплей Питер чувствовал, что дышать становится легче, а боль отступает.
- Алан, - позвал он.
- Да?
- Алан, ты знаешь Оливера Грейвера?

ГОРДОН ГРЕЙВЕР


С тех пор, как Питер выбрал в Белой комнате знание, он получил то, чего не было у других жильцов: сны. Вместо временного забытья в безымянные часы к нему стали являться давно забытые образы. Сниться!
В первую очередь снились Грейверы: вечно недовольная Ава, равнодушный Гордон и улыбчивый Оливер. Снилось, как младший брат украдкой прячет свертки в яркой упаковке под подушку в той самой спальне с фотографией в рамке. Неправильной фотографией с фальшивой улыбкой. Снился и Голдери, показывая Питеру все новые и новые места – красильный завод, аптеку на углу центральной площади, кондитерскую Коуплендов с ярко-синими маркизами и книжную лавку на окраине города. А еще тихое место с решетчатым забором, на котором проволокой прикручена маленькая табличка с надписью «Осторожно, высокое напряжение».
Снился и темный лес, и странный луг с совершенно невозможной белой травой, по которой Питер бежал за какой-то красной кошкой. Нет, это была не кошка – он точно знал, что это была рысь. Красная рысь. И смеясь, он повторял «Следуй, следуй за красной рысью»…
Когда же он просыпался, видения утрачивали свою яркость, однако голоса в голове продолжали звучать. Сотни смутно знакомых голосов, обрывки фраз, которые только будили тревогу в сердце Питера, но не давали ключей к пониманию прошлого и к тому, где искать Оливера. Оливера, о котором не слышал никто, даже Алан.
Стало очевидно, что газетные вырезки были лишь маленьким кусочком головоломки, и теперь Питер не успокоится, пока не получит и все остальные. А получить их можно было только одним способом: попросив у Хозяина.
К концу второй недели, когда раны на спине окончательно зажили, Питер вышел к мраморной лестнице, сел под тяжелыми стрелками и замер на долгие часы. Он ждал страшных двенадцати, как еще никогда и ничего не ждал. А еще он впервые обрадовался, когда увидел красную кошачью маску.

- Не струсил, значит, - заявил Хозяин, едва Питер открыл глаза.
На этот раз он был красив своей огненно-звездной красотой, одет в белый комбинезон, как у кошек, а волосы – тоже абсолютно белые – были собраны в низкий хвост. Сидел он на стуле, уже знакомом Питеру, и листал книгу.
- Хочешь почитать? Она забавная.
Питер не стал отказываться – он понял, что игра Хозяина не ограничивается одним визитом, а в каждом его поступке заключен свой смысл. Нужно только понять его, не упустить. Он взял предложенную книгу и заглянул в нее, на титульном листе увидел название – «Питер Грейвер, утерянные воспоминания и то, что он никогда не знал».
- Не знал? Ну-ну, - усмехнулся Питер и принялся за чтение.
«Соседский пес беспрестанно выл, и Ава мечтала, чтобы он поскорее сдох. Пес по кличке Питер Пэн – надо же было так назвать! Черный и лохматый, большой и зубастый, но совершенно безобидный. Однако Ава ненавидела его всем сердцем, даже не понимая почему. Может, потому что именно этот пес нашел ее на пустыре и созвал людей, может потому, что лаял слишком громко, когда она собиралась сбежать, может потому, что просто жил и купался во всеобщей людской любви, как она – в молчаливом презрении.
- Как назовешь-то, - прервал мысли Авы отец.
Ава перевела взгляд на сверток в своих руках, она успела позабыть, что держит ребенка. Своего сына.
- Имя. У мальчика должно быть имя.
Ава пожала плечами. Она не хотела этого ребенка – ни рожать, ни знать, ни звать его по имени.
- Дура, скажи хоть что-то! – прикрикнул отец. – Я хочу знать, как зовется твой позор.
Ава вздрогнула. Для отца ребенок был позором, для нее – страшным напоминанием о том, кого успела полюбить слишком пылкой первой любовью. Она снова услышала собачий вой и в тот же момент поняла, какое имя лучше всего подойдет сыну.
- Питер. Его зовут Питер.
Питер Пэн, как соседского ненавистного пса…»
Питер перелистнул страницу и приготовился прочесть продолжение истории, но строки задрожали, а потом начали осыпаться на пол легким сором из разрозненных слов и букв. В считанные мгновения книга лишилась текста, и ее развороты забелели чистотой. Все секреты в буквальном смысле утекли сквозь пальцы.
- Почему?
Хозяин не ответил, он был всецело увлечен другим занятием – чесал за ухом большую красную рысь, развалившуюся у его ног. Питер вздрогнул, он узнал животное из своих снов.
- Ну, милая, тебе пора, - сказал Хозяин, погладив рысь по голове. – Найди для меня что-нибудь особенное. Такое… Такое, как Питер.
Рысь лениво поднялась, потянулась, будто домашняя кошка, и вдруг стремительно, в три прыжка преодолев Белую комнату, растворилась в воздухе, как одно из многочисленных видений Питера.
Хозяин встал. Прошелся по комнате - неспешно, так, чтобы Питер успел прочесть имя на его спине. И Питер, конечно же, прочел. Только в этот раз на нашивке была не кошачья кличка, не Феликс или Смоки, нет. Имя было совершенно обычное, но слишком знакомое Питеру: Гордон Грейвер. Отец.
- Ну, что же мне с тобой делать? – спросил Хозяин и опустил руку на плечо Питера. Как только он сделал это, вся смелость Питера сошла на нет. Близость Хозяина пробудила все его страхи, а одно прикосновение заставило уже зажившие раны заболеть куда сильнее, чем в тот момент, когда они были первозданно свежи.
Питер запоздало понял, что прийти в Белую комнату было плохой идеей, что он не выдержит еще одной пытки, что никакие знания не стоят тех мучений, которые Хозяин с удовольствием ему подарит.
- Что такое, Питер? Никак боишься? – Хозяин усмехнулся. – А как же твоя погоня за знанием?
Питер вымученно улыбнулся. Он понял, за что держаться на этот раз. Он мысленно повторял «знание, знание, знание», повторял и в тот момент, когда рубашка его скользнула на пол, и Хозяин принялся очерчивать пальцами шрамы на его спине.
- Прекрасно. Просто прекрасно. Хотя нет, здесь стоит кое-что подправить, - заявил он, и в ту же секунду в его руке появился скальпель.
- Нет, нет, нет – скороговоркой сорвалось с языка Питера, едва он почувствовал первое прикосновение острого лезвия, а потом уже, шепотом и совершенно бездумно он заладил: – Знание, знание, знание.
- Будет тебе знание, будет. Если выживешь.
- Знание… Знание, знание!
- Вот же настырный.
- Знание! – закричал Питер, когда лезвие вошло особенно глубоко. – Давай, давай! Режь меня, кромсай. Мне насрать, я в курсе – это сон. Мне просто снится, что ты меня режешь. Снится и все. Давай, урод, вперед, сильнее! Все снится и только!
- Да, снится, - согласился Хозяин крайне спокойным голосом. - Вот только смерть во сне никто не отменял. Ты же читал некрологи? Да?
Питер замер, слова застряли в горле. Да, он читал про умерших детей, но ведь дело было в нехватке денег и отключении от медицинских аппаратов. Именно так объяснялись все смерти, но почему Хозяин смеется?
- Вижу, что читал. Сэмюэль Найт, Лестер Уильямс, ах да, еще была девчонка – Донна Бишоп. И твой дружок Фоули, тот тоже оказался слабаком. Что Питер, как думаешь, сколько снящейся боли выдержит твое сердце?
Скальпель вонзился в плечо и скользнул к груди. Кровь тонкой струйкой поползла по бледной, долгое время не видевшей солнца коже. Хозяин улыбнулся – совершенно неуместной улыбкой, полной нежности, даже любви – любви отца к долгожданному сыну.
- Питер, смотри внимательно, - Хозяин окунул палец в кровь и осторожно отвел его в сторону. Кровь тонкой красной ниткой потянулась за ним. – Я могу смотать всю твою жизнь в один крошечный клубок, а потом попрошу Розалин связать мне носки, чтобы чувствовать, как твое стремление к знаниям греет мои ноги.
- Ты ненормальный, - вырвалось у Питера. – Ненормальный.
- Может быть. Я не знаю, где грань между нормой и отклонением. Может, все условно? Или зависит от ситуации. Как думаешь, нормально, что Гордон Грейвер был абсолютно равнодушен к своему сыну Питеру?
- Нет, не нормально.
- А если учесть, что это не его сын, а приемный? И нормально уже то, что он не испытывал ненависти, не вымещал на нем зла?
Питер не знал, что сказать. Догадывался ли он, что Гордон - не его отец, или же это было для него тайной? Что было ему известно там, за пределами сна?
- Питер, Питер! Видишь, все просто. Нормально ли, что Гордон замечал только свои розы?
- Нет. Он чокнутый идиот. Старый дурак, повернутый на цветах, - вырвалось у Питера.
- Да, идиот. Дурак - возможно. Только вот когда-то он полюбил Аву и поклялся ей, что создаст розу цвета заката, нежную и прекрасную, как она. Создаст и назовет ее «Моя Ава», чтобы весь мир знал, как красива его жена. Только годы шли, а розы цвета заката все никак не получалось. Но клятва – это клятва, это слишком много для такого принципиального человека, как Гордон. Он не понял, что уже подарил лучший цветок в жизни Авы – Оливера. Такого же прекрасного, как она. С золотыми волосами и чистым взглядом, с совершенным профилем и притягательной улыбкой. Лучший цветок во всем Голдери, не так ли Питер? А ты… Ты только мечтал быть цветком.
Питер промолчал. Возразить было нечего – он уже понял по обрывкам своих снов, что всегда гнался за материнской любовью, желал ее и никак не мог получить. А Оливер – Оливер имел и любовь, и внимание. Впрочем, и сам Питер обожал брата. Хозяин был прав – Оливер был лучшим человеком во всем Голедри. Добрым и светлым, как Алан – в доме.
- Питер, ты слишком много думаешь, - недовольно сказал Хозяин и воткнул палец в одну из нанесенных им же ран. – Знаешь, каково быть цветком? Хочешь, я покажу тебе?
Палец погружался все глубже и глубже, и Питер едва сдерживал крик.
- Ну? Хочешь же, признайся! – в это мгновение Хозяин зацепил что-то под кожей Питера и потянул на себя. Это «что-то» оказалось тонким розовым побегом с мелкими бутонами на конце. Острые шипы рвали кожу, и Питер уже не мог не кричать во все горло.
- Что, неужели больно? Как думаешь, а Оливеру нравилось быть цветком?
Питер почувствовал, как лопается кожа на спине, как ломаются ребра – его тело превращалось в большой розовый куст, тот самый, цвета заката. Недостижимая «Ава».
- Знание, знание, знание, - вернулся к своему заклинанию Питер. – Знание!
- Ты делаешь выбор? Думаешь, пора? Хотя… - Хозяин заметил, что глаза Питера закатываются, и, возможно, он и впрямь отойдет в мир иной прямо в этом несладком сне. – Ладно, ладно! Сила, знание или пустота?
Питер открыл рот и с трудом выдавил из себя:
- Знание.
- Знание, знание, - вдруг разозлился Хозяин. – Вот тебе знание, ешь его, ешь! Нравится?
И он принялся срывать с веток розы и заталкивать их глубоко в глотку Питера, пока тот, задыхаясь, не потерял сознание.
- Ну что ж, кажется, теперь пищи для размышлений достаточно, - сказал он и погладил бесчувственного Питера по щеке. – Мальчик, бедный мальчик. Знаешь ли ты, что порой незнание – это лучший подарок?

БЕНДЖАМИН ХОЛТ


Бенджамин Холт всегда был богат – и на друзей, и на монету в кармане. И если деньги перешли к нему от прадеда-миллионера (все-таки кое-кто в Голдери золотишко нашел), то друзьями Холт был окружен исключительно за свои собственные заслуги: щедрую руку и доброе сердце. Последнее и привело его в полицию, когда юный Бенджамин решил, что просто создан для служения закону. Время показало, что выбор он сделал верный: помимо врожденного чувства справедливости, желания работать на результат и удивительного бесстрашия, Холт обладал поразительным чутьем: всегда знал, где искать и что. Он никогда не ошибался, именно никогда, потому что до сих пор был уверен, что и в деле спящих детишек пошел по верному следу. Возможно, ему нужно было держать язык за зубами, действовать тише и деликатнее, но теперь это все казалось неважным. Потому что оправдываться было не перед кем – с тех пор, как все газеты протрубили «детектив Холт сошел с ума», друзья о нем позабыли. Как-то очень быстро и легко.
За сгинувшей дружбой пришел конец и карьере, детектив Холт в одночасье был признан душевнобольным и отправлен в «Санта-Мерседес», приют для небуйных пациентов. Посетителей у него было негусто, да и те хотели одного – добыть сенсационных новостей о закрытом расследовании. Холт от всех интервью отказался и сделал это в весьма грубой форме, так что других желающих пообщаться с полоумным детективом не нашлось. И вот, спустя три месяца дурочка Ханна подошла к нему посреди ночи, бесцеремонно разбудила, а затем с загадочным видом сказала, что у забора в кустах сидит малец и требует с ним встречи. Именно требует, а заодно заявляет, что принес новости от красной рыси.
- Требует и заявляет? – переспросил Холт и громко выругался. Потом добавил к цветистой фразе еще парочку – в адрес журналистов и их последователей, а также бывшего начальства и того, кто привел треклятую красную рысь в Голдери.
- Не пойдете? – шепнула Ханна и округлила глаза, слушая, как похожий на медведя мужик, такой же большой и грозный, матерится на чем свет стоит.
- Пойду, отчего ж не сходить? Пойду и уши оборву, - поспешил заверить ее Холт. Он откинул одеяло и выбрался из теплой постели, в которой совсем недавно видел крайне приятный сон. За то, что Ханна его прервала, малец тоже ответит.
До чего только дошли современные детки – приволокся на окраину города посреди ночи и требует встречи с психом, думал Холт. Дурак или сильно смелый? А может, проспорил кому? – продолжал гадать, спускаясь по ступеням и стараясь не сильно топать.
Наконец, он вышел во двор и подошел к решетчатому забору. Никого не было. Тогда он позвал:
- Эй, с новостями, ты где?
- Здесь. – Из-за дерева вышел долговязый паренек, по прикидкам Холта, лет ему было семнадцать или около того.
- Отлично. Ну, чего приволокся? Хочешь, чтобы я тебе задницу надрал?
- Попробуй, - и паренек указал пальцем в сторону таблички на заборе. Таблички с надписью «Осторожно. Высокое напряжение».
- Думаешь, меня это остановит?
Тот мотнул головой.
- Не остановит. Если вы тот самый Холт, о котором я так много читал, то у вас хватило мозгов понять, что никакого высокого напряжения здесь нет.
Холт присвистнул.
- Ну, допустим, хватило, но ты-то как догадался?
- Легко. Пока ждал, видел, как здесь кошки туда-сюда шныряют. Ни одна не издохла. Ну не чудо ли?
- А ты не дурак. Так что тебе нужно? – тон Холта стал куда снисходительнее, чем был минуту назад.
- Поговорить.
- Мальчик, тебе что, одноклассников мало? И о чем же ты говорить надумал с дураком из «Санта-Мерседес»?
- Об этом, - и Холт увидел, как в руках неизвестного мальчишки блеснула тонкой серебряной фольгой небольшая конфета. Не было необходимости рассматривать ее вблизи – он узнал и черный узор по краю, и маленький силуэт красной рыси в центре. А еще он точно знал: если развернуть эту карамельку, то на обороте конфетного фантика можно прочесть стихи, те самые, которые он находил у каждого второго уснувшего. Возможно, они были у каждого первого, просто полиция не обратила должного внимания на такой неважный с виду мусор.
Эти стихи он успел выучить наизусть, и именно их – строчка за строчкой – он кричал в припадке безумия. Внезапного и явно сыгравшего кому-то на руку.

Иди за своим миражом,
Следуй за красной рысью.
Что найдёшь ты в мире чужом?
Реальность, лишённую смысла,
Смысл, сгинувший в сердце огня,
Острова далёкой мечты?
Что поманит к себе тебя,
Что из этого выберешь ты?

***

Питер снова очнулся в комнате под лестницей. Алан снова играл свои колыбельные, и комната была наполнена нежным светом, розово-золотым, как закатное небо Голдери. Свет этот струился из-под пальцев Алана и плавно оседал на пол. Питер с улыбкой смотрел, как тонкий цветной луч касается его кушетки, скользит по рукам и угасает на пальцах ног. Боли он не чувствовал – похоже, магия немых мелодий действовала в полную силу.
Но он снова выбрал знание. Он смог. Осталось только понять, какую часть головоломки получил на этот раз.
- Алан!
- Что? – тот отозвался, не оборачиваясь и продолжая играть.
- Алан, ты знаешь про красную рысь?
Алан кивнул, и Питер не мог не заметить, как задрожали его руки, а на пол упала черная пыль – фальшивые ноты.




URL записи

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Тихий омут

главная